Питерское «ухо»

Юля Синицина, 10 апреля 2019

Каемся! Мы давно не заходили в гости к иллюстраторам, особенно в далёком Петербурге, поэтому Алексей Курбатов помог соединить желаемое с очень желаемым. И, с иллюстраторской точностью и деталями, разложил на атомы свой кабинет, рабочую рутину и вопрос «а почему именно в город на Неве-то?».

 

Про Питер

Надо сказать, что город действительно определяет тебя как человека. Это такая линейка, которую кладут рядом, чтобы понять предмет. Я родился в Самарканде, там прошло раннее детство, насыщение солнцем и запахами. Потом переехал в Москву, что оказалось довольно травматично, но прожил в ней двадцать лет, успел полюбить и разлюбить, а теперь — Санкт-Петербург. И в каждом городе, как в месте жительства, есть ощущение, что ты стал другим. 

Мы с Юлей как-то приехали сюда на три дня в хорошую погоду. Потом решили «протестировать» город, пожить в нем год, остались на полтора, в результате купили квартиру. Мне тут спокойнее и понятнее, чем в Москве. Нравится следовать горизонтали, замечать перемену оттенков в четырех слоях: небо, дома, гранит, вода — это  гармония, к которой невозможно привыкнуть, в том смысле, что перестать замечать. Так улитка двадцать миллионов лет назад, запечатанная в смолу, уже имела идеальную форму. Взгляд должен скользить по серому берегу и упираться в золотой шпиль. У площади должен быть полукруг, а в центре колонна. И ничего лучше не придумаешь.

Да, сырой ветер, сезонные мигрени, сосульки зимой, и небо как ватное одеяло, под которое иногда светят фонариком, чтобы проверить, есть ли кто живой — мешают полюбить город всем и сразу. Но я, прежде всего, человек картинки. Вот недавно шел с головной болью в магазин, посмотрел наверх, на фасад дома: лихие подсолнухи, эмаль, розовая плитка горит, какие-то ананасы на колоннах и забыл про голову, как же красиво! А это только один фасад.

По большому счету, у каждой ерунды здесь биография, и эту ерунду не трогают в неуемных попытках обустроить жизнь. Например, у нас в гостиной стоит старое пианино, из которого при настройке выпала фотография неизвестных близняшек. Думаю, обе занимались музыкой, но та, что справа прилежнее.

     Про людей

О людях Петербурга сказано много: медленные, неулыбчивые, переживающие вечную трагедию места. Но, во-первых, я сам подмороженный, а, во-вторых, есть стереотип в отношении питерского человека. На самом деле, здесь проще общаться. Тебя могут не обнимать и не хлопать по спине, но любой встречный готов продолжить несуществующий между вами диалог, будто вчера земля распалась на острова, и вы не договорили. 

Я воспринимаю Питер как город для жизни, а не заработка или профессиональной известности. Тут почти нет денег, и, насколько знаю, больших проектов для художников. В какой-то степени это завершенное место: Растрелли, Трезини, Монферран и другие хорошо поработали, заняли красотой всё, заодно уравняв ею жителей. У нас роскошные дамы едут на старой маршрутке от Сенного рынка в Мариинский театр слушать Пласидо Доминго — и это нормально.

Когда мы снимали квартиру у одной художницы, в договоре нужно было указать: три табуретки, стол, кровать и т.п. На стене висел немецкий пейзаж середины XIX века. Говорю, давайте это первым делом запишем. На что художница махнула рукой — «не нужно, это коммерческая живопись».

Скромность и гордость тут как-то сочетаются.

Про дом

Это была коммунальная квартира крепко пьющих людей, из которой очень долго пришлось делать что-то уютное. Но липы в окне и сад неподалеку — сразу стали хорошим бонусом в городе дворов-колодцев.

Помню, когда мы только въехали, Bang Bang заказал для Мегафона девяносто метров росписи в метро. Дома со стен сыпется кирпич, электричество только на кухне, отопления нет, пол разобран до фундамента, а я рисую «Игру престолов». Вокруг все было ужасно, но с Питером хотелось быть. Тогда нам достался старый круглый дубовый стол, и мы начали строить вокруг него остальное.

Юля придумала акцентные стены в каждом помещении: синяя кухня, винная спальня, горчичная гостиная и оливковая ванная, так мы обезопасили себя от нехватки цвета вокруг. В каждом помещении свой настрой, но при общем взгляде ничего не пестрит и не смешивается, есть ощущение прозрачной квартиры со сквозными дверьми и окнами.

На полке в ванной — медный таз. В Самарканде моя семья варила в нём варенье много лет, пока какой-то химик не сказал, что кислота и сахар вступают в реакцию с медью и получается яд. Теперь этот тихий убийца обезврежен.

Для кухни я нарисовал карту центральной части Баку, которая напоминает бычка.

Окно кухни выходит во двор, а во дворе закуток, архитекторы его называют «ухо». Это такая выемка внутри угла, получается что-то вроде своего парковочного места, но я посадил папоротник и виноград. Здесь же — качели и стол. В хорошую погоду мы здесь обедаем, принимаем гостей. Когда-нибудь, я дорисую глухой проем с воспоминанием о старом Тбилиси, который одновременно и Самарканд из детства. 

               

Про работу

Кабинет — моя кабина пилота. Он вытянутый, с окном на носу. Я вижу все, что происходит на протяжении дня: у какой собачки понос и кто порезался во время бритья, в каком месте парень остановится закурить, и с кем девушка пойдет в обратную сторону. Всё это похоже на фильм «шоу Трумана». Например, каждый день в 14.00 мимо проплывает тучный мужчина и не глядя на часы, я знаю, что пора сделать перерыв в работе. 

У окна висят орнаменты — их рисовал мой прапрадед, который жил в Питере до революции, недалеко от нынешнего дома. Кисточки стоят в ступке поэта Расула Гамзатова. Рядом — барабанный телефон друга, уехавшего в Израиль. А вообще, предметы вокруг меня только для напоминания жизни. Каждая вещь немного звучит, а когда их много, есть ощущение рабочего гула. Слева фотографии предков, справа библиотека, посередине планшет и обычно разный хлам. Хотя сегодня я прибрался. Столешница в ширину комнаты, чтобы всё поместилось, но это «всё» между собой не помещается и не дружит. Когда вижу мастихин и провода рядом, мне кажется, это очень некрасиво. Но именно в такой неаккуратности получается что-то нарисовать.

Когда приходит заказ, не могу представить, что тихо сижу где-то в другом месте с бумажкой, карандашом и думаю над эскизом. Мне нужны открытые вкладки, фотографии, музыка, передачи, лекции, конфеты, письмо заказчика и свои записи. Никогда не умел сказать мозгу — давай, придумай. Всегда приходилось обставлять его «погремушками», чтобы он как-то начал.

Думаю, у меня те же проблемы, что у любого фрилансера: мнимое нахождение дома, хотя ты на работе, тревога за будущее, поскольку не сидишь на зарплате, ну и контроль за распорядком дня. Я встаю в 9, варю кофе, в 10.00 уже на работе, читаю почту, новости, подключаюсь к новому дню. Рисую часов 5-6, делаю перерыв, потом еще 3-4 часа работы, потом перерыв, еще пару часов работы, и к 0.00 хочу спать. И, да, во время плотного рисования всегда повышены пульс, давление и температура тела, поэтому так важен долгий сон.

Бывает момент (обычно после 8-10 часов работы), когда рука превращается в лазер и может нарисовать что угодно, но остальное тело уже бастует. Тогда я или сажусь на велик, или ложусь на пол и сплю 15-20 минут. Приходит кошка Гиззи, заряжает мурчанием, и я снова в форме. 

Еще один метод — большая вода. В 15 минутах езды от дома Канонерский остров. Странное место, где можно снять русский «Фарго». Там особые рассветы, а при отливе необычный ландшафт и ощущение другой планеты.

Есть два диссонанса в работе, с которыми я плохо справляюсь.

Первый: параллельная работа с иностранными и российскими заказчиками. При чем иностранные: США, Европа и Азия, вроде бы, разные культуры, но сумевшие сделать общие, удобные механизмы, главное условие которых — комфорт любого участника, независимо от объема задач. У нас же любой, даже небольшой проект — это стройка Байкало-Амурской магистрали, где человек расходный материал в бою без правил, а результат далеко не предмет эстетической гордости.  

Поэтому часто мы видим бездушную рекламу.

Её просто не хотели делать. 

Второй диссонанс тоже касается рекламы, основного источника дохода многих иллюстраторов. Наша реклама почти никогда не будет рисковать, потому что у нее большие бюджеты, сжатые сроки и много участников. Но к новому заказу мне обычно прикладывают примеры работ, которые я делал в полной свободе, к литературным текстам или для себя. То есть, рекламе нужны интересные, найденные в глубине мерцающей ночи, смыслы, а это невозможно без риска. 

Поэтому часто реклама скучна.

Её не осмыслили до конца.

  

Про образование

Художественно-образовательное (не берем Эрмитаж, Главный штаб и Русский музей, куда захожу на выставки) в этом городе для меня ограничилось академией Штиглица снаружи — красивое здание. Это, конечно, следствие самообразования и страха перед любым обучением. Но я всегда смотрел по сторонам, завидовал, хотел повторить, и уж потом начинал копаться в себе самом. Мой список за этот год: Иван Лубенников, Леонид Чупятов, Алексанбр Лабас, Мераб Абрамишвили, Robert Kipniss, John Twachtman, Mary Potter, Rita Quatrocchi, Kay Nielsen, но и это не все, конечно.

Иногда заходят гости, но сам я нечасто куда-то вылезаю, а оставшееся от рисования время никак не связываю с изображением и беседой о работе. У финнов есть поверье «если человек говорит дольше пяти минут, это странно». Вот и для меня нормально за весь день произнести только «Нет, спасибо», когда спрашивают про пакет на кассе.