С любовью и всякой мерзостью

29 мая 2012

Бывает, завидишь что-нибудь этакое, в ч/б или землистых тонах с пятнами ржавого красного, с лысыми или одноглазыми существами, или вот в бинтах, или кричат они, или конечностей кому-то не хватает, или корни через кого прорастают, или мертвые вообще, или едят кого-то, ножами режут, или непонятно что, но неприятно — и надо как-то это все пригвоздить словом. Так вот, «мрачно» всегда подойдет. Чой-то, ребята, картины у вас такие мрачные? — и можно идти дальше. Кого вдруг задержало, вот — ребята объясняют, почему.

 


Олег Пащенко
иллюстратор, арт-директор студии F26


Что такое «страшно»?
Я думаю, словом «страшно» можно обозначить эмоцию малого существа, например человека, наделенного небольшим, ровно на одну вечную жизнь, количеством бытия, — при приближении к одному из двух полюсов: либо к небытию, где бытия вообще нет, либо к Богу, у которого бытия бесконечное количество (как говорится, страшно есть еже впасти в руце Бога живаго).

То есть это вопрос перераспределения бытия как ресурса. Бытие можно сравнить с некоей жидкостью, плещущейся внутри человека. При увеличении напряженности внешнего поля эта жидкость взыгрывает, и человеку делается нехорошо. Или хорошо.

Где границы допустимого для заказчиков и публики? Как эти границы коррелируют с общественными нормами, моралью, ценностями и прочим?
Границы допустимого, если говорить об общих для всех границах, безусловно, не только коррелируют, но и прямо следуют из общественных соглашений. Поэтому для автора, сознательно работающего со «страшным», наличие личных табу определяется тем, насколько он себя соотносит со внеположенной моралью.

Идейный имморалист, например, теоретически вообще ничем не ограничен (кроме, конечно, собственного инстинкта самосохранения: зарегистрировано множество случаев, когда автор всю жизнь дергает беса за хвост, но, стоит тому тихонько мяукнуть в ответ, сейчас же в ужасе бежит спасаться — например, Гюисманс).

С другой стороны, у нас есть блж. Августин, который говорит: «возлюби Бога и делай что хочешь», и Иоанн Богослов, который говорит: «в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви» (1 Ин 4:18). Всему, что по любви, нет и не может быть границ.

Порой работа с ужасом есть разновидность юродства, агрессивного поведения, направленного на то, чтобы спровоцировать в зрителе эсхатологическое самоощущение, память смертную. Современный исследователь феномена юродства С. А. Иванов пишет: «юродивый хочет взорвать мир, потому что тот „тепл, а не горяч и не холоден“ (Откр 3:16). В юродстве культура ведет себя подобно человеку, надавливающему на больной зуб, лишь только тот немножко перестает болеть, и предпочитающему однозначность боли обманчивой надежде на выздоровление... Чтобы пробиться к последней правде, на многое можно пойти».

Как отличить бесталанную чернуху от стоящего «извращения»?
Это скорее проблема этическая, чем эстетическая, то есть надо видеть сердечное устроение автора, а это, в общем случае, невозможно. Иногда по косвенным признакам можно диагностировать неискренность, низкие мотивы и проч., но стоит отдавать себе отчет в вероятности ошибки. Но зачем отличать? Перцепция важней интенции. Наверняка есть человек, который получил настоящую духовную пользу от музыки, текстов и оформления Cannibal Corpse, — а чего хотели сами CC, совершенно незначительная подробность.

Фактически, чаще получается, что с ужасом продуктивно работает (в себе) именно зритель, а не автор, который вполне может быть бездарным безответственным мудаком и сволочью — это никак не влияет на результат.

Пугают ли собственноручно созданные образы? Как от них дистанцироваться? Нужно ли это?
Не пугают, но некоторые мои старые работы мне неприятны — именно по причине, обозначенной в предыдущем ответе: у меня нравственные претензии к тому, кто это нарисовал. Я уже не он, и мне больше не хочется иметь с ним никаких дел.

Как иллюстратор, рисующий «странно», объясняет свое творчество родителям, близким и прочим людям, обеспокоенным душевным здоровьем и хорошим пищеварением субъекта?
Ну вот я сейчас как раз объясняю. И все-таки лучше, рисуя странно, оставаться безукоризненно душевноздоровым и хорошо кушать. Тогда у родителей и близких не будет поводов к беспокойству, и объяснять ничего не потребуется.

Как научиться ценить в «странном» и «мрачном» искусстве — искусство, перестать зажмуриваться и думать о психике автора?
Тут я процитирую Честертона, лучше, чем он, мне не сказать. «Искусство, на наш первобытный взгляд, существует для вящей славы Божьей, а в переводе на современный психологический жаргон — для того, чтобы пробуждать и поддерживать в человеке удивление. Картина или книга удалась, если, заметив после нее облако, дерево, характер, мы скажем: “Я это видел сотни раз и ни разу не увидел”. Чтобы добиться такой удачи, естественно и необходимо менять угол зрения — ведь в том-то и суть, что читателя и зрителя нужно застать врасплох, подойти к нему с тыла. Художник или писатель должен осветить вещи заново, и не беда, если он осветит их ультрафиолетовыми лучами, невидимыми для прочих, скажем — темным, лиловым светом тоски и безумия».

Какой мрачняк и девиации коммерчески востребованы и почему?
Очевидно, коммерчески востребовано как раз то, что делается с нечистым сердцем. Человек любит окружать себя мерзостью, потому что на этом фоне получает моральную лицензию и на мерзость собственную, и на превозношение. В комнате, заваленной гниющими трупами, всяк почувствует себя самым живым из присутствующих. За такую возможность люди готовы платить.



Куда пойти с мрачным, неприятным и ярким талантом? Где реализовать себя — в смысле успешности «в вечности» и в деньгах на месте?
Я не знаю. Зарабатывать на жизнь лучше чем-то другим. Ярко-мрачный и неприятный талант — это мощный хирургический инструмент, предназначенный для духовной трансформации себя, зрителя и реальности. Использовать его для т. н. «самореализации», стяжания успеха и денег — это, не скажу предательство, но уж точно глупость, гвозди микроскопом.

 


Иван Соляев
иллюстратор

 

Какой мрачняк и девиации коммерчески востребованы и почему?
Девиации востребованы. Мрачные они или нет — абсолютно не важно. Важно умение быть последовательным и «нормальным» в рамках той системы, которую вы выбрали. Иллюстратор (художник, рисовальщик) не может быть воспринят зрителем одной работой, как бы он ни старался раскрыться в ней. Это затяжной долгий процесс самопознания и последовательного повествования.

То есть если ты мрачный, но при этом действительно интересен и удивителен для зрителя — ты будешь успешен. Может быть, не в рекламе, хотя и там бывают всплески.



Где границы допустимого для заказчиков и публики? Как эти границы коррелируют с общественными нормами, моралью, ценностями и прочим?
Границы допустимого. Лично я избегаю китча и вранья самому себе. Это на самом деле сложно. Нужно иметь кристально чистое понимание, чтобы не тянуть то, что на самом деле пустой звук для тебя. Публика видит работы так же, как и ты. Не стоит думать, что можешь высказать что-то, чего другие не поймут. Не понять могут только то, что ты сам не понимаешь.

С заказчиком все сложнее. Тут появляется ненавистный мне момент, когда заказчик начинает думать не за себя, а за «аудиторию». Это пиздец как грустно, ребята.
Общественные нормы, ценности и т. п. Надо отталкиваться только от своих. Самое ужасное, это не когда ты делаешь что-то аморальное, а когда ты делаешь что-то аморальное для самого себя. Тогда в работе скапливается фальшь и пустота.



Куда пойти с мрачным, неприятным и ярким талантом? Где реализовать себя — в смысле успешности «в вечности» и в деньгах на месте?
Удивительный вопрос. Думаю, что никуда ходить не надо. Лучший способ куда-то прийти — это рисовать для себя, самому создавать свою аудиторию.



Как отличить бесталанную чернуху от стоящего «извращения»?
Фальшь, натянутость образов и игра на трендах и клише.



Пугают ли собственноручно созданные образы? Как от них дистанцироваться? Нужно ли это?
Нет. Меня они совершенно не пугают. Они не про это.



Как научиться ценить в «странном» и «мрачном» искусстве — искусство, перестать зажмуриваться и думать о психике автора?
Меньше думать про психику.



Что такое «страшно»?
Когда ты спишь.

 


Дима Яковлев
креативный директор Leo Burnett, художник

Какой мрачняк и девиации коммерчески востребованы и почему? Где границы допустимого для заказчиков и публики? Как эти границы коррелируют с общественными нормами, моралью, ценностями и прочим?
Если говорить о рекламе, то более всего девиации могут быть востребованы в социальной рекламе или рекламе некоммерческих организаций (например, бразильская реклама организации SOS Mata Atlântica), да и то, я бы не стал употреблять слово «востребованы», я бы сказал «допустимы», цель чаще всего в воздействии путем показа устрашающе наглядного примера. Границы морали и общественные нормы, как мы знаем, нам навязаны (но это тема отдельного разговора), а границы допустимого в данном случае регулируются законами о рекламе.



Куда пойти с мрачным, неприятным и ярким талантом? Где реализовать себя — в смысле успешности «в вечности» и в деньгах на месте?
Как и с любым другим талантом, идти никуда не нужно, нужно творить. Самое важное — уверенность в своем творчестве. В этом часто бывает самая главная проблема, а реализоваться можно во многом: комиксы, живопись, кино и все, что угодно. При определенной уверенности и стечении обстоятельств, все эти виды творческой реализации могут приносить прибыль, хотя конечно сравнивать эту область по прибыльности с нефтяным бизнесом я бы не стал. 



Как отличить бесталанную чернуху от стоящего «извращения»?
Клише — плохо, самое важное — фантазия. Если вы вдруг не видели комикс Gyo японца Junji Ito, то он как раз про фантазию, как мне кажется, или Johnny Ryan, например,— бездна фантазии, или Stephane Blanquet, Charles Burns, Jim Woodring, Thomas Ott, Robert Crumb. Так много всего интересного и так мало времени. 

Подборка мрачных иллюстраций от Димы Яковлева

 

Как научиться ценить в «странном» и «мрачном» искусстве — искусство, перестать зажмуриваться и думать о психике автора?
Есть книга под редакцией Умберто Эко «История уродства», хорошее пособие для начинающих.

Что такое «страшно»?
Для меня самое страшное — это неконтролируемая глубина человеческой фантазии. Куда она может унести, одному богу известно. Боязнь отпустить свое мышление туда, куда оно желает лететь, пугает меня. Если говорить о визуальном, меня не в состоянии напугать статичная картинка, скорее пугает затрагивание нескольких чувств единовременно. Существует мнение, что человек стремится к мистическому опыту потому, что это область не объясненного наукой на данный момент. Пытливый ум стремится найти объяcнение, кидаясь в омут. По этой сухой и противной творчеству теории, мистики не существует, потому, что она рано или поздно, при идеальных условиях, будет объяснена с помощью науки. Поэтому страх пролегает в области непознанного, и постоянное желание туда заглянуть, порождает лучших «чудовищ». 



 


Миша Вырцев
иллюстратор

Disclaimer: Не считаю свои картинки сколько-нибудь устрашающими, но коль дали трибуну, то нате.

Какой мрачняк и девиации коммерчески востребованы и почему? Где границы допустимого для заказчиков и публики? Как эти границы коррелируют с общественными нормами, моралью, ценностями и прочим?
 * Cмеется
Россия — член организации экспортеров желчи. У нас никакого мрачняка, все строго в соответствии с линией партии «все хорошо». Вся мразота на кухнях, столах, придавленных к полу бутылкой и чешским сервизом, и головах людей.



Куда пойти с мрачным, неприятным и ярким талантом? Где реализовать себя — в смысле успешности «в вечности» и в деньгах на месте?
Я знаю, что обычно такие люди идут в кассиры и охранники. Если в охранники не берут, то значит да, точно что-то не так с тобой. Как дальше, я и не знаю. Но знаете же ведь, главное, чтобы человек был хороший. Вон Вильям Хьюсон когда-то рубил тела в подвале Бенджамина Франклина.



Как отличить бесталанную чернуху от стоящего «извращения»?
Если сказка ни о чем — это оно, мне так кажется. Все эти червяки из глаз, господи, скучно же.

Чья карьера, достижения или просто талант вдохновляют?
Ян Синьхай. Маньяк. Вырезал семьями.



Откуда ты черпаешь свои образы?
L'esthétique sans-abri, например. Лежишь такой на вокзале. Поддувает, как бы ты ни ерзал, картонка также не слишком мягка — нога затекает. Думаешь, не подойдет ли кто, и явно ведь не погладить подойдет. Считаешь овец, хотя уже не особо помнишь как они выглядят. Через час выгонят, а на улице -17. Стараешься не вслушиваться в разговоры коллег, да и не сильно получается, но монотонное бормотание нагоняет страху. Самые копченые смеются, борзо похохатывают. Главное, чтобы на меня не обращали внимание.
— Михааааан, — борзый окликает.
— Аххахаептхаха, — толпа.
— Мм?, — я.
— Сядь на кукааан, — борзый.
— Ахххххухухаха, — толпа.
Сейчас пять минут полежу и постараюсь встать, не подав виду, что встал из-за этой ситуации.



Пугают ли собственноручно созданные образы? Как от них дистанцироваться? Нужно ли это?
Они обычно приходят ко мне с работы, уставшие, наработавшиеся. Мы садимся пить чай и они рассказывают мне истории по работе и всякие там анекдоты. Типа: «Прикинь, стою сегодня на Ярославке и тут какой-то чебурек несется на полной скорости и врезается в тойоту. Ну короче ваще размазало его по всему шоссе. Все было залито, короче, жир, тесто везде…». Или такой: «Хаха. Помнишь Алесю, в седьмом с ней учился? Умерла, ты следующий, дай Петра».



Как иллюстратор, рисующий «странно», объясняет свое творчество родителям, близким и прочим людям, обеспокоенным душевным здоровьем и хорошим пищеварением субъекта?
Ну как-то так я им:
— Я Моцарт акварели, я талант, гений чернухи, Наполеон декаданса, падший ангел, моими руками шлет послание сам Сатана!
— Мишенька, да да, садись кушать, булочки как ты любишь.
— Разверзнется небо и сойдут Серафимы, будут судить грешников калеными вилами в колено!
— Миша, ну супчик остывает.
— Моими работами будут украшать предсмертные записки. Грешники в котлах вспоминают мои работы, чтобы котел казался холоднее.
— Да да, Миш, ну супч…
— Падут передо мной на колени…
— …ик стынет… с майонезом или сметаной?
— Будут подсаживаться на героин, чтобы в ломке чувствовать, со сметанкой пожалуйста, себя счастливей.
— Угу, Миша, умница, давай, с хлебом давай, с хлебушком.
— Мой разум, квинтэссенция гноя человеческой мысли, исподнее преисподней, ом, бубубу, дарк дименшэн, ом ном ном ном…
— Подуй только, супчик горячий.
— Соединяюсь, с, ффффффф, пространством, ном ном ном, грязь, ном ном ном, твари, убью, ом ном, политика, дефекация, ом ном ном.
— Да, Мишенька, да-да, я знаю…



Как научиться ценить в «странном» и «мрачном» искусстве — искусство, перестать зажмуриваться и думать о психике автора?
Не знаю, я вот когда хлеб нарезаю. Достаю его из такого вот пакета, который не полиэтиленовый, но тоже полиэтилен, ну знаете, такой, который хрустит. Он еще весь рвется когда батон вытаскиваешь. Вот, нарезаю я его и думаю об авторе. Вот настоящий псих. Типа, сделаю пакет, будет шедевр. Как цветок, нерушимая структура. Хрупкий хранитель еды насущной, плоти Иисусовой. Подобно хрусталю, подобно яйцу, будет рушиться вся его сеть молекул, вся таксономия превратится в прах.
И хлеб в нем, в принципе, будет голимый.



Что такое «страшно»?
Когда едешь на машине, врезаешься в дерево. Просыпаешься через три года, тебе говорят «У вас ВИЧ, это не лечится». Приходишь домой, на стенах потеки, мешок какой-то, воняет, хм, вроде, кукол никогда тут не было. Телевизора нет, как, впрочем, и звонка, хотя дверь и так нараспашку была. Кровать, валяются какие-то тела. А это твоя подружка, не дождалась, спит. Сторчалась с каким-то индусом. Матрас в крови. Вспоминаешь про мешок. Надо бы вынести.