Имя и nickname
Олег Пащенко (cmart)

Возраст
39

Цвет
Черный, белый, красный, зеленый 

Инструмент
Photoshop, Illustrator, Painter, лайнеры Faber-Castell 0.1

Марка одежды
не знаю

Музыка
Coil, Current 93ColdworldGodspeed You Black Emperor, Hardingrock, Hilmar Orn Hilmarsson, Khold, The Kilimanjaro Darkjazz Ensemble, Mekong Delta, Menace Ruine, Ólafur Arnalds, Pensées Nocturnes, Portishead, Sieben, Skitliv, Smohalla, Soap&Skin, Sopor Aeternus & The Ensemble of Shadows, Star Of Ash, Swans, TristNouvelles Lectures Cosmopolites, World's End GIrlfriend, Wovenhand, «Гражданская Оборона» и т. п.

Кино
«Меланхолия», «Плохой лейтенант» (1992, Абель Феррара), «Зеркальная маска»

Книга
Новый Завет

 

Что само получается, то и пусть

12 декабря 2011

Олег Cmart Пащенко больше не работает в Студии Артемия Лебедева, арт-директорствует в дизайнерской компании F26, читает интенсив «Цифровое искусство» в Британской высшей школе дизайна, рисует картинки к книгам и выступает на поэтических вечерах. В качестве коммерческого иллюстратора появляется мало и редко.

Олег, ты разве иллюстратор? Тебе нужны коммерческие заказы на картинки?

Я не иллюстратор. Коммерческие заказы на иллюстрацию на данном этапе меня только расстраивают (потому что вынужден отказываться, а это неприятно). Из того, чем я занимался ранее, самой комфортной и радостной работой были большие некоммерческие или слабокоммерческие книжные проекты («Они разговаривают» Вишневской, «Агата возвращается домой» Горалик) и оформление дисков — но эта культура умирает или уже умерла.

А почему нужно отказываться? Быстро на выброс идет и мало у людей в руках задерживается?

Нет, не поэтому. У меня очень узкий стилевой диапазон, который сейчас мало кому нужен; те же немногие заказы, за которые я мог бы взяться (то есть клиент целенаправленно выбрал именно меня), сопровождались совершенно удивительными техзаданиями: например, цитирую, «огромный человек с головой Владислава Суркова чинит огромный телевизор. В его руках отвертки-паяльники в виде Прилепина, Гельмана, Эрнста, Михалкова. Рядом разбросаны бюстик Пушкина, пластинка Агаты Кристи и много-много разных толстых книжек. Над ним воздушный шарик с портретом Медведева и тень нефтяной вышки. Перед ним простирается поле с крохотными раздолбанными деревнями и церквами, а также оазисы, на которых написано Селигер и Сколково. А в телевизоре горит огромный ноль», — естественно, я отказался.

У людей, которым нужны именно те манера и семантика, внутри которых я чувствую себя уверенно, денег нет. Часто, если это мои друзья и если есть время, я с удовольствием рисую для них бесплатно.

А что это за манера и семантика? Обычно все быстро достают слово «мрачно», а тебя (судя по ответам в интервью разных лет), это раздражает. Кто кем рулит — иллюстратор стилем или стиль иллюстратором? Как это вообще происходит — в один прекрасный день ты вдруг решаешь, что люди у тебя на картинках будут серые и лысые? Рука тянется нарисовать волосы — а ты ей — фу! А потом хочешь, допустим, изобразить волосатую семью за стаканом сока — и уже никак. Или приемы нарабатываются, как почерк, незаметно для себя?

У меня нет целей, ради которых я бы мог сознательно влиять на свою «манеру»: ни, как я выше сказал, коммерческих, ни социальных. Конечно, в свое время этот вот «стиль» помог мне сформировать некую репутацию, которую я несколько лет с удовольствием и к личной пользе эксплуатировал, так что мое раздражение по поводу аттестации «слишком мрачно» было скорее кокетством. Но сейчас, честное слово, и репутацию, и манеру, да и само рисование как средство социализации я видел в гробу. Что само получается, то и пусть.

Наоборот, я пытался как-то выйти за пределы группы наработанных приемов, но неохотно, и, в принципе, так и не вышел — потому что зачем? ради чего? Это неинтересно. С рисованием связаны некоторые вещи, которые гораздо интереснее (я имею в виду, например, какую-то внутреннюю работу), но о них что-либо вслух говорить не хочется.

Почему не зазорно и не расстройственно быть арт-директором на коммерческих проектах?

Дело совершенно не в зазорности или каких-то к чему-то нравственных претензиях. Просто самому мне рисовать то, что требуется заказчикам коммерческой иллюстрации, как правило, скучно, да я и не умею. Но когда этим занимаются подопечные мне как арт-директору исполнители, я могу контролировать качество продукта по каким-то формальным параметрам, или, скажем, оценивать, насколько он удовлетворяет нуждам клиента. Когда не мешают личная артистическая гордынька и тщеславие (которых у арт-директора быть не должно), — это гораздо проще, потому что в таком случае удается сохранить хладнокровие и ясный ум. 

В Британке ты ведешь курс про цифровое искусство. Как оно соотносится с твоим? Показываешь пальцем — туда, ребзя! — а сам?

Британский интенсив про цифровое искусство мне хотелось посвятить тому, чтобы слушатели почувствовали напряжение между двумя полярно различными способами понимать сам термин «цифровое искусство». С одной стороны, согласно общеупотребительному прочтению англоязычного термина, digital arts — это применение цифровых технологий в целях украшательства и увеселения. C другой стороны (если делать ударение на слове «искусство») — это когда цифровые пластические средства используются для того, чтобы выбить зрителя из колеи, разрушить зону его комфорта и насильственно погрузить его в пространство неких новых смыслов — тех самых, которые ранее были недоступны, потому что глаза застила раскрашенная коммерческими иллюстраторами ширма. Но за ней отверзаются бездны, с которыми нужно учиться работать, пока у нас есть для этого инструментарий в виде тела, органов чувств, дискурсивного мышления, языка и прочих защитных механизмов. То есть пока смерть нас в эти бездны не швырнула голенькими — такими, какие мы на самом деле и есть.

И вот между этими двумя позициями натянута некая проволока, на которой я пытался сплясать в рамках курса. Надеюсь, ребятам было хотя бы весело за этим танцем наблюдать. В январе попробую еще раз.

Покажи что-нибудь для примера. И вообще, где человек может с этим столкнуться и как он с ним встретится? Это же, в общем, определение «современного искусства», только за ним ходят в музеи-галереи, если только художник не делает перформансы в народе.

Да, именно «современного» — это Гройс современное искусство определял, как аскетическую практику, а я у него подрезал. Скажем так: со-временно все, что развивается в линейном времени, а вне времени пребывает только Бог. То есть современно вообще все сотворенное. Перформансы — действительно, когда возникает необходимость в примерах, в первую очередь вспоминается Марина Абрамович: если уж зритель угодил на ее представление, то любые его действия, в том числе отсутствие реакции или бегство, будут проявлением рефлексов не столько эстетических или эмоциональных, сколько нравственных. Так она ловко все подстраивает. Жаль, что в этом нет ничего специфически «цифрового».

В очереди за бесплатным супом, на приеме у онколога, в тюрьме, «в окопах под огнем» и т. п. — во всех подобных ситуациях человеку открываются главные знания о жизни, вселенной и всяком таком, которые никак нельзя получить от книг. Задача искусства, в гройсовском смысле — достичь того же эффекта, но без причинения физического или имущественного вреда (причем речь не идет только о шоке или оскорблении: когда мы встречаемся с чем-то очень хорошим, например, с проявлениями человеческой святости, шаблоны наши тоже рвутся).

Очевидно, можно делать что-то подобное не в реале и не в выставочном пространстве, а, например, в социальных сетях (что пытался в том году осуществить Олег Мавроматти, которого интернеты коллективно небольно били током, — правда, в отличие от работ царственной Абрамович, в этом было слишком много болтовни, самовзводной истерики, от чего иммерсия разрушалась и сразу становилось нестрашно).

В кино, по всем признакам, развивать этот хирургический вектор удобнее всего, но почему-то мало кто этим занимается: самый яркий санитар дискурса это, наверное, фон Триер («Меланхолия»). Может быть, кто-то еще, но назвать не могу, так как кино смотрю очень мало и разбираюсь в нем плохо. В чистой (нецифровой) живописи — Михаэль Борреманс.

В строго цифровых же номинациях все примеры какие-то юмористические или игрушечные: в лучшем случае разрушительному воздействию подвергаются пользовательские поведенческие паттерны или просто внешний вид интерфейсов (как в классическом net.art) — да и то понарошку, в общем, аттракцион и ржака; что ж, по мощам и елей. Максимальная жертва, которую человек может принести в цифровой среде — это удалить аккаунт в соцсети, или стереть все файлы. Это просто смешно.

То есть надо признать, что примеров строго цифрового искусства, которое соответствовало бы моим теориям, я привести не могу. Это, конечно, больше говорит о моем невежестве, чем о том, что их действительно нет. Но если их нет, то в будущем появятся, не могут не.

Ты умеешь рисовать, например, и писать стихи. Или просто текст — тоже умеешь. Как получается, что про одно хочется нарисовать, а про другое написать? Ну вот когда что-то надо проговорить, оно само выбирает, в какой форме родиться? Чем отличаются темы для рисования от тем для писания?

Обычно это происходит в обратном порядке: сначала хочется порисовать (или написать), а уже потом, значительно позже, ближе к окончанию рисования или письма, выясняется, «про что» это все было. Или не выясняется. То есть чаще в начале возникает физиологическая потребность поработать с тем или иным материалом (с текстом, или с рисунком и т. п.) — нечто вроде зуда, голода или похоти, ну или нервного тика. Наоборот, случаи, когда у меня сперва рождается «тема», а уже потом сознательно избираются средства для ее эффективного раскрытия, очень редки. Либо их вообще не бывает.

Иллюстрации Олега Пащенко.