Олег Cmart Пащенко больше не работает в Студии Артемия Лебедева, арт-директорствует в дизайнерской компании F26, читает интенсив «Цифровое искусство» в Британской высшей школе дизайна, рисует картинки к книгам и выступает на поэтических вечерах. В качестве коммерческого иллюстратора появляется мало и редко.

Олег, ты разве иллюстратор? Тебе нужны коммерческие заказы на картинки?

Я не иллюстратор. Коммерческие заказы на иллюстрацию на данном этапе меня только расстраивают (потому что вынужден отказываться, а это неприятно). Из того, чем я занимался ранее, самой комфортной и радостной работой были большие некоммерческие или слабокоммерческие книжные проекты («Они разговаривают» Вишневской, «Агата возвращается домой» Горалик) и оформление дисков — но эта культура умирает или уже умерла.

А почему нужно отказываться? Быстро на выброс идет и мало у людей в руках задерживается?

Нет, не поэтому. У меня очень узкий стилевой диапазон, который сейчас мало кому нужен; те же немногие заказы, за которые я мог бы взяться (то есть клиент целенаправленно выбрал именно меня), сопровождались совершенно удивительными техзаданиями: например, цитирую, «огромный человек с головой Владислава Суркова чинит огромный телевизор. В его руках отвертки-паяльники в виде Прилепина, Гельмана, Эрнста, Михалкова. Рядом разбросаны бюстик Пушкина, пластинка Агаты Кристи и много-много разных толстых книжек. Над ним воздушный шарик с портретом Медведева и тень нефтяной вышки. Перед ним простирается поле с крохотными раздолбанными деревнями и церквами, а также оазисы, на которых написано Селигер и Сколково. А в телевизоре горит огромный ноль», — естественно, я отказался.

У людей, которым нужны именно те манера и семантика, внутри которых я чувствую себя уверенно, денег нет. Часто, если это мои друзья и если есть время, я с удовольствием рисую для них бесплатно.

А что это за манера и семантика? Обычно все быстро достают слово «мрачно», а тебя (судя по ответам в интервью разных лет), это раздражает. Кто кем рулит — иллюстратор стилем или стиль иллюстратором? Как это вообще происходит — в один прекрасный день ты вдруг решаешь, что люди у тебя на картинках будут серые и лысые? Рука тянется нарисовать волосы — а ты ей — фу! А потом хочешь, допустим, изобразить волосатую семью за стаканом сока — и уже никак. Или приемы нарабатываются, как почерк, незаметно для себя?

У меня нет целей, ради которых я бы мог сознательно влиять на свою «манеру»: ни, как я выше сказал, коммерческих, ни социальных. Конечно, в свое время этот вот «стиль» помог мне сформировать некую репутацию, которую я несколько лет с удовольствием и к личной пользе эксплуатировал, так что мое раздражение по поводу аттестации «слишком мрачно» было скорее кокетством. Но сейчас, честное слово, и репутацию, и манеру, да и само рисование как средство социализации я видел в гробу. Что само получается, то и пусть.

Наоборот, я пытался как-то выйти за пределы группы наработанных приемов, но неохотно, и, в принципе, так и не вышел — потому что зачем? ради чего? Это неинтересно. С рисованием связаны некоторые вещи, которые гораздо интереснее (я имею в виду, например, какую-то внутреннюю работу), но о них что-либо вслух говорить не хочется.

Почему не зазорно и не расстройственно быть арт-директором на коммерческих проектах?

Дело совершенно не в зазорности или каких-то к чему-то нравственных претензиях. Просто самому мне рисовать то, что требуется заказчикам коммерческой иллюстрации, как правило, скучно, да я и не умею. Но когда этим занимаются подопечные мне как арт-директору исполнители, я могу контролировать качество продукта по каким-то формальным параметрам, или, скажем, оценивать, насколько он удовлетворяет нуждам клиента. Когда не мешают личная артистическая гордынька и тщеславие (которых у арт-директора быть не должно), — это гораздо проще, потому что в таком случае удается сохранить хладнокровие и ясный ум. 

В Британке ты ведешь курс про цифровое искусство. Как оно соотносится с твоим? Показываешь пальцем — туда, ребзя! — а сам?

Британский интенсив про цифровое искусство мне хотелось посвятить тому, чтобы слушатели почувствовали напряжение между двумя полярно различными способами понимать сам термин «цифровое искусство». С одной стороны, согласно общеупотребительному прочтению англоязычного термина, digital arts — это применение цифровых технологий в целях украшательства и увеселения. C другой стороны (если делать ударение на слове «искусство») — это когда цифровые пластические средства используются для того, чтобы выбить зрителя из колеи, разрушить зону его комфорта и насильственно погрузить его в пространство неких новых смыслов — тех самых, которые ранее были недоступны, потому что глаза застила раскрашенная коммерческими иллюстраторами ширма. Но за ней отверзаются бездны, с которыми нужно учиться работать, пока у нас есть для этого инструментарий в виде тела, органов чувств, дискурсивного мышления, языка и прочих защитных механизмов. То есть пока смерть нас в эти бездны не швырнула голенькими — такими, какие мы на самом деле и есть.

И вот между этими двумя позициями натянута некая проволока, на которой я пытался сплясать в рамках курса. Надеюсь, ребятам было хотя бы весело за этим танцем наблюдать. В январе попробую еще раз.

Покажи что-нибудь для примера. И вообще, где человек может с этим столкнуться и как он с ним встретится? Это же, в общем, определение «современного искусства», только за ним ходят в музеи-галереи, если только художник не делает перформансы в народе.

Да, именно «современного» — это Гройс современное искусство определял, как аскетическую практику, а я у него подрезал. Скажем так: со-временно все, что развивается в линейном времени, а вне времени пребывает только Бог. То есть современно вообще все сотворенное. Перформансы — действительно, когда возникает необходимость в примерах, в первую очередь вспоминается Марина Абрамович: если уж зритель угодил на ее представление, то любые его действия, в том числе отсутствие реакции или бегство, будут проявлением рефлексов не столько эстетических или эмоциональных, сколько нравственных. Так она ловко все подстраивает. Жаль, что в этом нет ничего специфически «цифрового».

В очереди за бесплатным супом, на приеме у онколога, в тюрьме, «в окопах под огнем» и т. п. — во всех подобных ситуациях человеку открываются главные знания о жизни, вселенной и всяком таком, которые никак нельзя получить от книг. Задача искусства, в гройсовском смысле — достичь того же эффекта, но без причинения физического или имущественного вреда (причем речь не идет только о шоке или оскорблении: когда мы встречаемся с чем-то очень хорошим, например, с проявлениями человеческой святости, шаблоны наши тоже рвутся).

Очевидно, можно делать что-то подобное не в реале и не в выставочном пространстве, а, например, в социальных сетях (что пытался в том году осуществить Олег Мавроматти, которого интернеты коллективно небольно били током, — правда, в отличие от работ царственной Абрамович, в этом было слишком много болтовни, самовзводной истерики, от чего иммерсия разрушалась и сразу становилось нестрашно).

В кино, по всем признакам, развивать этот хирургический вектор удобнее всего, но почему-то мало кто этим занимается: самый яркий санитар дискурса это, наверное, фон Триер («Меланхолия»). Может быть, кто-то еще, но назвать не могу, так как кино смотрю очень мало и разбираюсь в нем плохо. В чистой (нецифровой) живописи — Михаэль Борреманс.

В строго цифровых же номинациях все примеры какие-то юмористические или игрушечные: в лучшем случае разрушительному воздействию подвергаются пользовательские поведенческие паттерны или просто внешний вид интерфейсов (как в классическом net.art) — да и то понарошку, в общем, аттракцион и ржака; что ж, по мощам и елей. Максимальная жертва, которую человек может принести в цифровой среде — это удалить аккаунт в соцсети, или стереть все файлы. Это просто смешно.

То есть надо признать, что примеров строго цифрового искусства, которое соответствовало бы моим теориям, я привести не могу. Это, конечно, больше говорит о моем невежестве, чем о том, что их действительно нет. Но если их нет, то в будущем появятся, не могут не.

Ты умеешь рисовать, например, и писать стихи. Или просто текст — тоже умеешь. Как получается, что про одно хочется нарисовать, а про другое написать? Ну вот когда что-то надо проговорить, оно само выбирает, в какой форме родиться? Чем отличаются темы для рисования от тем для писания?

Обычно это происходит в обратном порядке: сначала хочется порисовать (или написать), а уже потом, значительно позже, ближе к окончанию рисования или письма, выясняется, «про что» это все было. Или не выясняется. То есть чаще в начале возникает физиологическая потребность поработать с тем или иным материалом (с текстом, или с рисунком и т. п.) — нечто вроде зуда, голода или похоти, ну или нервного тика. Наоборот, случаи, когда у меня сперва рождается «тема», а уже потом сознательно избираются средства для ее эффективного раскрытия, очень редки. Либо их вообще не бывает.

Иллюстрации Олега Пащенко.